Даже когда я ещё не работала здесь, «Молодой» неизменно сиял где-то ближе к горизонту, словно путеводная звезда.
Просто первым моим редактором в районке был бывший ответсек «Молодого коммунара» Владимир Семёнович Смирнов, отправленный из комсомольской газеты на вольные хлеба по достижении сорока лет.
Редактор сразу приступил к загрузке. Задания следовали одно за другим и простотой не отличались. Зато, когда получалось, редактор хвалил. Ну как хвалил? Он шёл с газетой по редакции и демонстрировал опус «маститым» со словами:
– Вот вы, Валентина Ивановна, говорили, что на этом заводе такой материал написать невозможно, а ребёнок-недоумок пошла – и пожалуйста…
Надо ли говорить, что мне это не льстило? Но одно я поняла правильно: новичков надо использовать на самых сложных темах, пока они не обросли штампами. Тогда новички ещё умели думать и знали грамоту.
К тому же он безо всякого морализаторства буквально приучил меня внимательно читать свои тексты, хватило короткого: «Это не статья, так – записка завхоза бухгалтеру».
Много позже, уже в «Молодом» я ненадолго попала в надежные руки Татьяны Кошельковой, тоже воспитаннице Смирнова. Я узнавала в ней всё: безупречный русский язык, предрасположенность к авантюризму, умение пригвоздить к символическому позорному столбу одним-единственным словом.
Но сначала был Борис Играев. С выражением безграничной тоски во взгляде он изрёк:
– У тебя опыт есть, образование соответствует, будешь в «белый дом» ходить. Понимаю, скучно. Ну для имени пиши о чём хочешь – о культуре, о торговле…
Удивительно, но ни о торговле, ни о культуре так ничего не вышло. Зато следующее поколение журналистов свято уверовало в миф: нет на свете ничего интересней «белого дома». Неправда это.
А потом меня отвели в бывшую библиотеку – кабинет, разделённый пополам случайно уцелевшими стеллажами, на которых пылилась незначительная часть Большой советской энциклопедии, полная сельскохозяйственная энциклопедия и едва ли не единственная художественная книга – «Молодая гвардия». За стеллажом стоял диван, из которого торчала клоками вата – его, так сказать, полуобнажённый внутренний мир. У стен было нагромождение велосипедов, мешков с мукой – не то что на случай голода. Просто время такое было – 1993 год – «Молодой» торговал всем подряд, чтобы удержаться на плаву, потому что и бумага, и типография дорожали каждый день. И прилично дорожали.
Игорь Филимонов (он погибнет в 1995 году) встретил меня лучезарной улыбкой и поспешил ретироваться за стеллаж – на пороге возникла Кошелькова с воплем: «Где этот великий слепой? » Игорь недели две назад заявил материал из общества слепых и всё тянул со сдачей. Зато сделал, наконец, подпись к снимкам с выставки собак. И озаглавил это дело – «Человек – друг собаки».
Ближе к обеду пришёл Олег Хафизов, высокий и какой-то отрешённый. Он не раздеваясь кинулся к телефону:
– Алло, это театр? Я вчера был у вас на премьере и случайно оставил шапочку, шарфик, куртку, перчатки…
На дворе стоял февраль. Мысль о том, как он добирался домой полуголым, гложет меня по сей день.
К Филимонову приходили странные люди. Один из них – вольный художник Бекет. Он как-то залетел в кабинет в поисках Игоря. Того не оказалось на месте. Бекет подошёл ко мне с предложением.
– Тут Игорёк мне заказал, – изрёк он, доставая из кармана наспех расписанную яркими красками жестянку. – Ты мне дай 120 тысяч, я работу оставлю, а Игорь тебе отдаст, когда придёт.
Это было раз в пять больше моей зарплаты.
Игорь ворвался, когда разочарованный Бекет ушёл. После подробного доклада спросил с ужасом в голосе:
– Ты дала???
И сразу успокоился, услышав ответ. Кстати, именно он утверждал, что Бекет – автор знаменитой картины «Бой варяга с корейцем», на которой маленький смуглый азиат мутузил белобрысого верзилу.
Примерно через полгода в нашем и без того экзотическом кабинете появился Савенков. Он в совершенстве владел канцеляритом, верил, что знает даже то, чего не бывает на свете, и обладал талантом – в случае недовольства редактора менять свою точку зрения на прямо противоположную за 15 минут. И всё время ел варёные яйца.
Однажды к нам заглянула Светлана Микушкина, работавшая в «Молодом» в светлые комсомольские времена, а на тот момент уже преподававшая в педе. Быстро оценив диспозицию – мешки, велосипеды, Филимонов в ватном «гнезде» на диване, Савенков с яйцами и всё это в сигаретном дыму, – она наморщила носик и проговорила: «Фу, у вас тут, как в борделе…» После чего удалилась с высоко поднятой головой. Нас на тот момент в кабинете было пять душ, и никто так и не понял: где приличная дама могла видеть такой бордель?
Периодически забегал Димочка Ждакаев, брутальный настолько, насколько таковой может быть мягкая игрушка, и бесконечно наивный. Его любили разыгрывать, а он неизменно вёлся.
Как-то фотокорреспондент Сергей Шмунь подговорил всех, включая главного бухгалтера, не выбрасывать чеки за обед в типографской столовой – мол, Играев обещал если не всё оплатить, то прилично компенсировать. Дима включился в процесс и обеды его стали куда более обильными…
Димочка вёл криминальную хронику. Как-то в заметке об угоне лошадей он устал искать синонимы к этим самым лошадям и написал «наши парнокопытные друзья». Понятно, что сельхозэнциклопедия вначале была помянута не случайно. В ней среди парнокопытных первыми стояли свиньи. На следующий день криминальный репортёр услышал: «Дим, ты ещё молод, но друзей надо выбирать правильно».
Вообще наши мальчики, если не путать их с личными пажами, были вполне джентльменами. Подругу по перу в беде не бросали. Как-то некие самопровозглашённые патриоты, обидевшиеся на наш с Пушкиным заголовок «Там русский дух, там… пахнет» грозили рукоприкладством. Пушкину хоть бы что, а я струхнула. Филимонов утешил:
– Да ладно, разберёмся…
– Как?
– Дам в торец.
Хафизов спасал иначе. Как-то свежепринятый на работу ответсеком Саша Латыпов проставлялся – принёс огромную бутылку ядовито-синего (или зелёного? ) ликёра. У нас имелись только пивные стаканы. Латыпов наливал всем доверху. Пить ликёр неясного происхождения из ёмкой посуды? К этому жизнь меня не готовила. Пришлось периодически передавать свой стакан под столом Олегу, принимая от него пустую тару. Наутро Латыпов рассказывал кому-то:
– Алексевна круто пьёт – Олежек отрубился, а ей хоть бы хны…
Олежек много раз подчёркивал: он не журналист – писатель. И переводил Генри Миллера. Не успел поставить финальную точку, как какое-то издательство выпустило тот самый переводной роман…
Самое смешное, что посреди этого разгула мы ещё умудрялись работать. И работать много. Газета выходила каждый день. И её ждали. Ждали все, в том числе и мои «пациенты», те самые – из «белого дома». Но об этом – в другой раз.
Фото: Из архива "Молодого коммунара"
