ТЕЛО/ИМЯ. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ
Игорь Манцов.
Этот текст будет интересен и вполне понятен тем, кто во вторник 16-го июня 2026 года участвовал в нашем уникальном обсуждении рассказа Элис Манро «Покидая Мэверли» из её авторского сборника «Дороже самой жизни» (Dear Life, 2012). Жертвую связностью анализа в пользу его смысловой насыщенности. По прошествии стольких дней писать уже и не хочется, но зафиксировать некоторые моменты необходимо. В методологических целях.
Рассказ дивно хорош. Мы долго его вертели, но всё равно не добрались за время совместного обсуждения до решающих выводов. Попробую обозначить здесь не проговорённые моменты.
Была версия, что название рассказа – это про человеческую смерть. Осторожно тогда отнёсся, но теперь-то полностью поддерживаю.
Итак, две ключевые рифмы рассказа: 1. В военном прошлом героя, которого зовут Рэй Эллиот, экипаж, в составе которого он прежде летал, пропал без вести. – В теперешнем мирном настоящем героя его супруга Изабель умирает и её «останки» — ключевое вообще-то словечко рассказа – вот же они, требуют оформления каких-то документов; в случае Изабель тело есть, но она натурально «покинула Мэверли»; 2. Имя человека обозначает факт его наличия в нашем мире, как индивидуальности, как сознательного существа. Когда Изабель превращается в овощ, санитарки обращаются к ней «Ну-ка, милочка» или «Давай дорогуша». Рэю приходится напоминать, что жену зовут Изабель, но, видимо, без толку. – В самом финале Рэй с трудом вспоминает имя «Лия»: «Это было неизмеримое облегчение – вспомнить её». На обсуждении я долго допытывался, что значит этот финал. Остановились на чьём-то варианте, дескать, Рэй опознаёт Лию как символ жизни, как плодоносящую женщину и т.п. Дело, однако, совершенно не в этом.
В этом месте теоретическое отступление. В. Изер справедливо утверждал, что «пустоты» и «зияния» прозаического текста читатель заполняет в меру своей, скажем так, испорченности культурой. Я сейчас заполняю пустоты много лет назад непонятно чем поразившего меня рассказа – своим материалом. При этом – внимание – несущие конструкции рассказа Элис Манро я не трогаю!
Перед начало обсуждения высказывались версии, что это забытовлённый рассказ. Я же опознаю его как едва ли не фантастический, резонирующий не только с фольклором, но в основном с выдающимся поэтическим материалом, типа:
Дано мне тело — что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?
(Осип Мандельштам)
Пробочка над крепким йодом!
Как ты скоро перетлела!
Так вот и душа незримо
Жжет и разъедает тело.
(Владислав Ходасевич)
Проблема поставлена давным-давно: что такое «человек», из чего он состоит, как всё это устроено и функционирует. Фантасты невероятно любят подобные сюжеты. В «Покидая Мэверли» главный герой – типичный простак из фольклора, а ещё из нуара. Действие происходит, кажется, в конце 1940-х, когда американский нуар был на пике своего качества и своего влияния. Рассказ начинается с темы кинотеатра, кинопоказа, киносюжета; позже акцентируются мотив «в сюжетах… жулики обычно процветают, совершая преступления и обдуривая людей». То есть фонит в рассказе типовой сюжет нуара: кто и с какой целью обдурит простака, заманив его в свою преступную схему. Обычно там в нуаре коварная блондинка и стоящий за ней типчик. У Манро это тоже как-то фонит и работает, скорее, в качестве минус-приёма, но вдаваться в эту линию не буду, чтобы не перегружать.
Итак, простак исследует человеческую природу – вот гипер-философская тема этого будто бы «бытового» рассказа.
Была хорошая песенка «Куда уходит детство?» А куда уходит человек? И в каком виде?
Вот Николай Заболоцкий обращается к давно ушедшим друзьям:
Вы в той стране, где нет готовых форм,
Где всё разъято, смешано, разбито,
Где вместо неба – лишь могильный холм
И неподвижна лунная орбита.
Там на ином, невнятном языке
Поет синклит беззвучных насекомых,
Там с маленьким фонариком в руке
Жук-человек приветствует знакомых.
Спокойно ль вам, товарищи мои?
Легко ли вам? И всё ли вы забыли?
Теперь вам братья – корни, муравьи,
Травинки, вздохи, столбики из пыли.
Теперь вам сестры – цветики гвоздик,
Соски сирени, щепочки, цыплята…
И уж не в силах вспомнить ваш язык
Там наверху оставленного брата.
Примерно в этом же ключе, хотя внешне иначе, описывает ситуацию человеческого ухода Афанасий Фет:
Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.
От человека и там, и там ничего не остаётся! Некие общие понятия: «Теперь вам сестры – цветики гвоздик, /Соски сирени, щепочки, цыплята…», «…А жаль того огня, /Что просиял над целым мирозданьем, /И в ночь идет, и плачет, уходя».
С телом-то, что же, два великих поэта попрощались навсегда?!
Между тем, в христианском храме регулярно звучит: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века, аминь». Гностики смеялись над самою идеей воскресения Иисуса Христа в телесной полноте, но ведь победила в результате «абсурдная» (Тертуллиан, не я) версия об именно телесном воскресении!
Поминовение в храме по имени тоже ведь не шуточное дело, но максимально серьёзное…
Вот же какого уровня материал у этого невероятного рассказа.
Однако, первое стихотворение, которое я вспомнил при чтении «Покидая Мэверли», было недавнее от Андрея Василевского; привожу его полностью:
Потому что остается труп, то есть мертвое тело.
Когда душа отделяется от тела,
Оно не исчезает, распадаясь на атомы,
Поэтому его режут патологоанатомы.
Потом его прячут,
И хнычут, и плачут.
И все это мерзкое дело.
Само не исчезнет мертвое тело
(Как моя старая мама хотела).
Гениально, конечно. И симптоматично. Василевский и Манро смотрят-то в одну сторону.
А вот невероятный Теодор Драйзер:
«Видите ли, величайший фактор из всех есть исчезновение. Вот кто-то прогуливается с вами. Он проворный, напряженный, сильный, обаятельный и живой. И вот он, возможно, на мгновение перестает ощущать ваше присутствие, а затем неожиданно умирает. Он мертв. Он (или она) только что был жив, а сейчас – нет. Взгляды, чувства, голос, темперамент, мечты, планы – все ушло. Ни слова, ни звука. Ни следа. Полезное, ценное и всегда изумительное, известное вам тело исчезло. Вы застываете пораженный, но не находите никакого ответа. Нет ни слова правды обо всем этом ни у науки, ни у религии… И борьба, и уступки, и страх смешаны с легким удовольствием от того, что осталось».
Покидая Мэверли. Исчезая из Мэверли. Лия тоже поначалу исчезла, но то было безобидное жанровое исчезновение: вернулась замужняя и с двумя детьми. Зато Изабель, телесно по-прежнему присутствуя, исчезает по-настоящему, что называется, по-взрослому…
Рассказ – как бы от имени простака, вот же почему такой типа «простой слог».
А, впрочем, перед лицом тайны смерти все люди простаки.
Вот ещё невероятная рифма: несколько театрализованный монолог священника с амвона: «…Теперь он обрёл свободу и мог, как свободный человек, объявить прихожанам, какое это счастье – наслаждаться жизнью тела вдобавок к жизни духа. По-видимому, женщиной, приведшей его в это состояние, была Лия». Снова «тело», но тут уж живое, молодое и плодоносящее.
Этот кусок, да, вроде бы намекает на то, что Рэй испытал в финале «неизмеримое облегчение» потому, что Лия – символ живой жизни, скажем так. Но важнейший композиционный приём Элис Манро — когда Рэй в сущности отказал Лии в сближении, заявив, что в его комнатке-гробе (гениальное наблюдение-открытие, сделанное на обсуждении) двое не поместятся — даёт основания утверждать: символически умерший вместе с женою Рэй остро реагирует вовсе не на, видимо, заманчивую телесность Лии, а на её ИМЯ. Опознавая то, что у него всё-таки остался единственный человек, который не «плачущий огонь» и не «травинки, вздохи, столбики из пыли».
Женщины в этом рассказе живут в теле, а очаровываются художественной образностью: Изабель, как мадам Бовари, литературой; менее интеллигентная, но не менее сложно устроенная Лия – киношкой. Мужчины же познают телесное, будучи заведомо включёнными в тот или иной, как им всегда кажется, «продуктивный сюжет»; смотри для примера следующую реплику как бы от лица Рэя: «Он пошёл в военно-воздушный флот – лётчикам, как тогда говорили, доставалось больше всего приключений».
Важная тема рассказа – дети. Изабель очень хочет родить, но не может, а Лия рожает быстро и, возможно, непредумышленно. Женщина, грубо говоря, производит человеческое тело – ещё одна выразительно рифмующаяся с базовым мотивом деталь.
Высокое качество рассказа в том, что он словно оплетает читателя своею внешне забытовлённой паутиной, а потом даёт шанс – идти, как в квесте, двигаться за пределы быта согласно разнонаправленным векторам поэтической логики. «Покидая Мэверли» — словно такое огромное стихотворение. Подлинная Поэзия ведь ни на что прямо не указывает, но – намекает. И эта вещь Элис Манро (впрочем, как и вообще все её вещи) – вся из намёков.
«Останки» — это вроде бы «остаться в Мэверли», но на деле, получается, – «покинуть Мэверли».
Ещё раз: христианская ортодоксия стояла насмерть за то, чтобы понимать воскресение Иисуса Христа в буквальном, а не символическом смысле. Конечно же, Элис Манро знает про это и активно имеет это в виду, транслируя через Изабель стратегию альтернативного — символического — толкования Священного Писания: «…И добавила, что, наверное, это очень современный священник, который придаёт больше значения символической стороне Церкви».
И всё время, регулярно – подобные вбросы, рифмы, вектора движения. Ни одного нажима, всю работу внимательный читатель делает сам. Именно в расчёте на это я и выбрал «Покидая Мэверли» для первого нашего обсуждения.
Итак, вот что мне тут мерещится: оппозиция или, наоборот, железная сцепка «тело/имя».
Позови меня тихо по имени,
Ключевой водой напои меня.
Отзовётся ли сердце безбрежное,
Несказанное, глупое, нежное.
А в финале популярной некогда песенки, подозреваю, речь не о бытовом уже возвращении, а, что ли, о воскрешении и о «жизни будущего века»:
Позови меня тихо по имени,
Ключевой водой напои меня.
Знаю — сбудется наше свидание,
Я вернусь, я сдержу обещание.
Итак, Иван-дурак взял не по чину в жёны Королеву, а она заболела и умерла.
Символически удочерил Принцессу, а она сбежала из дворца, нарожала не пойми от кого, соблазнила и увела из семьи священника, теперь явно просится к Ивану-дураку под крыло.
Изабель покидает Мэверли не по факту телесного конца, а по факту утраты Имени («Ну-ка, милочка», «Давай, дорогуша»).
Лия важна в этой связи потому, что её Имя всё ещё актуально: им есть кого называть.
Это именно поэтическая стратегия ВНЕ СЮЖЕТНОЙ ПРАГМАТИКИ.
Сам Рэй ещё здесь, в Мэверли, но и он уже уходит, покидает Мэверли.
Лия тоже ещё здесь, но она потихоньку «покидает Мэверли».
Я же и говорю, это изысканный текст, расположившийся между фантастикой и поэзией. Он невероятно волнует, когда и если подключаешься к нему всеми рецепторами, однако, как и положено незаурядной новелле, нисколько не сводим к некоей «фабульной истине» в структуралистском ключе.
Иван-дурак взялся исследовать Мир. Побывал на войне, опасно полетал в небе, согрешил, уведя чужую жену сильно старше себя, заплатил за это (Манро, впрочем, на связке «грех/воздаяние» не настаивает, отдавая решение вопроса на откуп читателям) многолетним мучительным ухаживанием за заболевшей женою; внутренне воспитал биологически чужую девочку, пристрастив её к киношке, где «убитые встают, как только камера поворачивается в другую сторону. Живые и невредимые, хотя только что на глазах у зрителей их застрелили или палач снёс им голову и она покатилась с плахи в корзину». Так в кино, но не так в жизни: «Само не исчезнет мертвое тело /(Как моя старая мама хотела)»…
Вот домашнее задание: кто-нибудь проговорите дальнейшие приключения Дурака, познающего и, похоже, познавшего Мир фактически до самого своего предсмертного конца («Он сказал, что, по правде сказать, у него дома очень мало места и двое туда просто не влезут»). У меня пока что закончились психические силы: всё же эта вещь будет посильнее «Фауста» Гёте и тому подобных старинных побасенок.
